Уже почти 80 лет в мире существуют Северная и Южная Кореи, жизнь в которых отличается кардинально. Более полувека на политической карте были Западная и Восточная Германии, объединившиеся в 1990-м. Однако разница между ними сохраняется до сих пор. У нашей страны также есть подобный опыт — на протяжении почти двух десятилетий существовали Западная и Восточная Беларуси. Рассказываем, как их жители относились друг к другу, в каких грехах обвиняли, когда появились стереотипы о «западниках» и «восточниках» и почему школьники верили, что у людей, живущих в «другой Беларуси», есть рога.
Этот текст основан на научной статье авторитетного беларусского ученого, доктора исторических наук Владимира Лобача «Westerners» vs «Easterners»: Soviet-Polish Borderland in the Anthropological Dimension of Belarusian History («„Западники“ против „восточников“: советско-польское пограничье в антропологическом измерении беларусской истории»). Исследование было опубликовано в свежем номере журнала Ethnologia Polona Института археологии и этнологии Польской академии наук. Оно основывается на материалах экспедиций, проходивших в 2000–2020 годах в Витебской области — в западных (Браславский, Глубокский, Докшицкий и Миорский) и восточных (Верхнедвинский, восточная часть Докшицкого, Полоцкий и Ушачский) районах бывшей пограничной зоны. Там Лобач и его коллеги записывали воспоминания местных жителей — преимущественно женщин, родившихся в 1920-х и 1930-х годах, местных уроженок, беларусок, с начальным или средним образованием, в основном работниц сельского хозяйства.
Граница — возможность для обогащения и демоническое место
Начало этого исторического сюжета — в событиях 18 марта 1921 года: тогда был подписан Рижский мир, завершивший советско-польскую войну 1919−1921 годов. По его условиям, значительная часть беларусской этнической территории площадью свыше 112 000 км² с населением около 4,6 млн человек отошла Польше. Граница прошла по реке Западная Двина, через озеро Мядель, по реке Вилия, около Радошковичей и Ракова, по реке Случь до ее впадения в Припять, а затем практически по вертикальной линии до современной беларусско-украинской границы. Регион, оказавшийся на западе от этой линии, вскоре стал называться Западной Беларусью, оставшаяся часть, попавшая под контроль Кремля, — Восточной.
В то время уровень национального самосознания беларусских крестьян был достаточно низким. По мнению Лобача, местные жители стали «западниками» и «восточниками» даже быстрее, чем осознали себя беларусами. В воспоминаниях, записанных по обе стороны бывшей границы, чаще всего фигурируют Польша и Советская Россия (Советы), а не Беларусь. Вот два примера типичных воспоминаний: «И граница проходила там, где дорога идет от деревни, прямо через нейтральную зону. Они были там, а мы здесь. Это Польша, а Советы там», «Ведь мы были в Польше, а Полоцкий район был в России» (в статье Лобача цитаты приводятся на английском языке, здесь и далее мы перевели их на русский).
Если же восточный респондент идентифицировал себя как беларуса, то его соотечественники по ту сторону границы однозначно были в его сознании «западниками» или «поляками»: «Вы поляки, вы западники — так мы вас называем. Это Западная Беларусь. А мы, беларусы, — восточники, из Восточной Беларуси». Если же беларусом идентифицировал себя «западник», то теперь уже «восточники», по его мнению, были «русскими».
Любопытно, что в сознании крестьян Западной Беларуси приграничные районы с СССР ассоциировались с возможностью обогащения с помощью контрабанды — невероятного, но при этом крайне рискованного. Его эквивалентом в народной культуре традиционно считалось золото.
«А некоторые люди носили золото в мешках [с границы], моя мать рассказывала. <…> И наш дедушка тоже ходил. <…> Он отморозил себе пальцы, когда пошел на Николу (речь о дне святого Николая — 6 декабря. — Прим. ред.). <…> А их гнали, и они бросили то золото и все остальное», — вспоминала одна из собеседниц. «Золото приносили. Один человек принес полный мешок и пошел снова, но не вернулся», — говорила другая. Действительно, доставка дефицитных товаров из Польши в СССР приносила контрабандистам прибыль до 200−400%.
По словам Лобача, в восприятии крестьян государственная граница могла приобретать статус опасного, даже демонического места. Известен случай, когда уже после Второй мировой войны (и объединения Западной и Восточной Беларуси) местную женщину, считавшуюся ведьмой, похоронили не на кладбище, а именно там, где раньше проходила граница. Якобы при жизни она говорила, что после смерти вернется к людям. Те якобы встречали ее тень. «Так знаешь, что люди сделали? Всем она надоела. <…> Они пошли ночью, выкопали ее, отрезали голову и положили ее к ногам, потом снова закопали», — рассказывали местные жители ученым.
Госпропаганда сто лет назад
В 1930-х годах «восточники» столкнулись в СССР с массовыми репрессиями и созданием тоталитарного государства. Контакты с «западниками» стали для них по-настоящему опасны.
«А прямо здесь стояла часовня, прямо перед границей. Мы всегда туда ходили молиться на праздники, вместе со священником и всеми верующими. А те „восточники“ летом сушили там сено или что-то еще, и как только они нас видели, быстро бросали все и убегали в кусты. Они прятались. Потому что им нельзя было говорить. Если кто-то что-то сказал, этих людей наказывали», — рассказывала одна из свидетельниц событий.
Действительно, советские власти практиковали «чистку» пограничной зоны от «неблагонадежных элементов». Например, летом 1935 года «600 семей [депортировали] в Северный Казахстан и 1400 семей — в Северный край». Поэтому «западники» четко ассоциировались у соседей с «врагами» (шпионами), любой контакт с которыми нес смертельную угрозу.
«Неслучайно в воспоминаниях перебежчики часто описываются с „анималистическими“ (звероподобными. — Прим. ред.) характеристиками, что стало результатом воздействия советской пропаганды», — пишет Лобач и приводит следующее воспоминание: «Была граница; здесь это была река Двина. Граница была распахана, [там проходила полоса] шириной около двух метров, и солдаты следили за перебежчиками. А на той стороне была Польша. Они, эти хитрые лисы, знали, как переходить — шли задом наперед. Вот так задом наперед и переходили, но их ловили. <…> Был один фермер в нашей деревне, в Замошье, проснулся и вышел на улицу. А там в сене лежит перебежчик. Он схватил его за шею и потащил на погранзаставу».
Но атмосфера страха нагнеталась и с противоположной стороны. «Когда мы жили в Польше, нас пугали большевиками в школе, говорили, что у них рога (смеется). Но кто их [большевиков] видел? Никто их не видел. Мы так их боялись! <…> Когда нас пугали в школе, некоторые боялись даже смотреть в ту сторону, даже не хотели видеть, что там за границей», — рассказывала одна из жительниц.
А вот еще одно воспоминание из Западной Беларуси: «Помню, тут под кладбищем камни лежали, и на тех камнях сидела старуха. Мы, дети, бегали вокруг, бегали. <…> Потом старуха пошла туда, где у нас полицейский участок был. Пришла, села возле погранзаставы и молится. Ее прогоняли, говорили: „Тут не церковь, иди в другое место молись“. Ее гнали, а она все равно возвращалась. Мы еще заметили, что у этой старухи руки мужские. Мы дети были и говорили, что руки у нее, как у мужика. Ну, ее забрали, и оказалось, что это шпион, большевистский шпион».
В целом же взаимные представления о жизни по обе стороны границы были довольно смутными и неопределенными. Они базировались на личных впечатлениях, их фольклорной или даже мифологической интерпретации, а также идеологии, навязанной госпропагандой.
Реальное открытие границы — с немецкой агрессией
17 сентября 1939 года Красная армия — в результате заключенного до этого союза с нацистской Германией — перешла границу и заняла территорию Западной Беларуси, которая в том же году вошла в БССР (последняя была частью СССР). Объединение страны спустя 18 лет не привело к автоматической ликвидации границы. Вплоть до июня 1941-го советские пограничники оставались на старых заставах. Эта линия исчезла лишь после нападения Германии на Советский Союз.
Однако, как пишет Лобач, «в условиях нацистского террора и партизанского сопротивления мобильность сельского населения была весьма ограниченной». Кроме того, в Витебской области довоенная граница во время войны «реинкарнировалась»: она стала границей между тыловой зоной группы армий «Центр» Вермахта и генеральным округом «Беларусь» — такое административное образование с центром в Минске немцы создали на части беларусской территории.
Так что, как считает ученый, фактическое упразднение советско-польской границы произошло лишь в 1944-м — на пять лет позже, чем официально. Добавим от себя, что разделение Беларуси на Западную и Восточную и началось еще раньше, чем был заключен Рижский мир. В 1915-м в ходе Первой мировой войны западную часть Беларуси заняла Германия. Осенью того года фронт остановился по линии Двинск — Поставы — Сморгонь — Барановичи — Пинск и находился в таком состоянии до начала 1918 года — после чего оккупационные армии ходили по Беларуси с запада на восток и обратно. Поэтому фактически можно говорить о периоде «раздельного» проживания беларусов в двух частях страны продолжительностью почти в 30 лет (пусть и с перерывами).
Но вернемся к периоду Второй мировой. Советское партизанское движение было особенно массовым именно в Восточной Беларуси. К осени 1942 года лишь 6,7% от общего числа партизан действовало в западных регионах. В результате большинство крупных нацистских карательных операций проводились именно на востоке (хотя западная часть страны тоже страдала от преступлений оккупантов). И единственным спасением от голода для многих «восточников» были походы и поездки в западную часть республики, где сезонная работа, обмен имущества или попрошайничество помогали добыть пропитание.
«В результате прямого контакта между „западниками“ и „восточниками“ прежнее туманное деление на „своих и чужих“ начало обретать более конкретный смысл», — пишет Лобач и приводит одно из воспоминаний: «Мы ходили туда [в Западную Беларусь] во время войны, когда немцы шли на Москву… Те поляки, те, что с Запада, — они не такие, как мы. Наши тебе что-то дадут, и в дом пригласят, за руку возьмут и заведут. И что у них есть, может, бульон какой — скажут „ешь, пока не лопнешь“. А они [„западники“] не были добрыми людьми. Они были жадными и не уважали нас».
На это были свои причины. Архивные документы раскрывают многочисленные случаи грабежей, вымогательства, убийств и изнасилований, часто совершавшихся партизанами, в том числе под влиянием алкоголя. «Когда партизаны были у нас, они приходили и грабили, забирали вещи. Они приходили с Востока, грабили людей и уходили», — вспоминала одна из «западниц». Негативный образ партизан среди гражданского населения мог экстраполироваться на всех «восточников», включая женщин и детей.
«Мы ходили с матерью [в Западную Беларусь] просить милостыню <…>. Мы пришли в один дом — он был таким чистым! Я помню это так отчетливо; он был чистый, с белым полом и чистыми коврами <…>. „Ну, зачем вы пришли? Откуда вы?“ Моя мать сказала, что мы с [восточной] стороны. „О, вы партизаны! Убирайтесь из дома!“ Я это так хорошо помню. „Убирайтесь из дома!“ Моя мать заплакала. Когда моя мать плакала, я тоже плакала. И мы ушли», — рассказывала одна из опрошенных.
«Благополучие — бедность», «трудолюбивый — лентяй» и другие стереотипы
Впрочем, большинство «западников» относились к «восточникам» с состраданием, понимая причины их бед: колхозную систему и ужасы войны. «К нам приходили „восточники“, бедняги. Их деревни все были сожжены. Как только они переступали порог нашего дома, они кланялись до пола, до пояса и крестились: „Я не могу креститься правой рукой — у меня здесь ранение“», — вспоминала одна из жительниц.
Однако сострадание и безвозмездная помощь со стороны «западников» иногда лишь усиливали социокультурную и ментальную дистанцию между ними и «восточниками». По мнению Лобача, Вторая мировая война и масштаб ее последствий повлияли на формирование и сохранение взаимных стереотипов между этими двумя группами. Именно в послевоенные годы в коллективном сознании по обе стороны бывшей границы сформировалось базовое предубеждение о богатстве, изобилии и процветании «западников», а также бедности и нищете «восточников».
Последним нужно было объяснить для себя эти различия, убежден исследователь. «Восточники» стали считать, что немцы не трогали тех, кто был лоялен и служил им, а потому стали ассоциировать «западников» с полицаями: «Когда пришли немцы, они относились к „западникам“ лучше. Они их там не били. <…> Они [там] сожгли деревню перед отступлением, перед приходом фронта, но людей не тронули, в отличие от нас. У нас они жгли и людей, и все. Здесь повсюду были партизаны, а там — только полицаи».
Доходило до того, что «западников» обвиняли в склонности к колдовству, а «восточников» — в лени и нерелигиозности. «Моя дочь говорила, что есть деревня около Витебска, где все люди некрещеные. Там никогда нет священника, и никого никогда не хоронят со священником. Берут человека, опускают в могилу, и все, как животное, и засыпают землей. А у нас так не делают. Никого никогда не хоронят без священника», — рассказывала одна из «западниц». Также обе стороны обвиняли друг друга во взаимной нелюбви.
Заложенные тогда стереотипы о двух категориях беларусов сохранились и по сей день. Вот набор предубеждений, первое из которых обычно относят к «западникам», второе — к «восточникам»: «благополучие — бедность», «единоличник — колхозник», «трудолюбивый — лентяй», «верующий — атеист», «полицай — партизан», «индивидуалист — коллективист» и «скрытный — общительный».
Добавим от себя, что определенные различия между двумя частями страны действительно существуют. Их не могло не быть, ведь на протяжении двух десятилетий Западная Беларусь жила в формате европейской цивилизации при рыночной экономике и с важной ролью церкви, а также в политике полонизации. Восточная в это время развивалась в составе СССР — она столкнулась с коллективизацией и развитием плановой экономики, репрессиями, борьбой с религией, русификацией и так далее.
Так, один из самых экономически депрессивных регионов страны находится как раз на юго-востоке Могилевской области — власти даже разработали специальные меры поддержки, которыми пытаются исправить ситуацию. Хотя, безусловно, важную роль в отставании Гомельщины и Могилевщины играют и последствия аварии на Чернобыльской АЭС. Разница видна и в политических предпочтениях — так, в 1994-м на первых президентских выборах (единственных, результаты которых не ставятся под сомнение) Зенон Позняк победил в некоторых регионах — все они находились на западе страны. Это можно объяснить тем, что русификация на западе началась позже, чем на востоке, а Позняк подчеркнуто проводил кампанию по-беларусски. Да и самые беларусскоязычные регионы страны до сих пор находятся на западе.
Можно приводить и другие примеры. Но все это частности. «Обе группы сохраняют общую культурную и языковую „основу“, что дает основания говорить об общей беларусскости, несмотря на ее внутреннюю фрагментацию», — констатирует Лобач.
Читайте также
