В конце марта Виктор Бабарико разместил в Facebook заявление о том, что оргкомитет партии «Разам» не будет участвовать в майских выборах в Координационный совет. Мы обратились за комментарием к Виктору. В не опубликованной «Зеркалом» части переписки политик выражал искреннее непонимание, почему запись на личной странице наш журналист воспринимает как его официальную позицию. Экспертка в области медиа и коммуникаций Ирина Сидорская в колонке для «Зеркала» объясняет, как сегодня устроена публичная сфера.
Ирина Сидорская
Докторка филологических наук, экспертка в области медиа и коммуникаций, гендерная исследовательница.
С 1998 года преподавала на факультете журналистики БГУ, в 2010—2020-х годах там же возглавляла кафедру технологий коммуникации и связей с общественностью. Вела телеграм-канал Gender_gap.
После протестов в Беларуси уволилась и уехала из страны.
История с Виктором Бабарико — это не только о традиционно непростой коммуникации политиков с журналистами. Она высветила более глубокую проблему: непонимание того, как сегодня устроена публичная сфера. Аргумент о том, что пост в социальной сети был «для своих» и не должен восприниматься как официальная позиция, звучит нередко — и каждый раз показывает, насколько размыты границы между частным и публичным в цифровую эпоху.
В материале зафиксировано несоответствие в высказываниях политика. Но для меня как для медиаэкспертки не менее важной оказалась реакция последнего: раздражение в адрес медиа и попытка задним числом изменить статус уже опубликованного сообщения.
Это показательный случай. Он демонстрирует не индивидуальную ошибку, а устойчивое представление: будто можно разделить высказывания на «настоящие» (официальные) и «не считающиеся» (в соцсетях) и при этом контролировать, как они будут интерпретироваться и использоваться.
Проблема в том, что современная публичная коммуникация так не работает.
Публичность определяется не намерением, а последствиями
Понятие публичной сферы, введенное Юргеном Хабермасом, одним из крупнейших мыслителей второй половины ХХ века, описывает пространство, в котором общество обсуждает само себя — формирует мнения, артикулирует конфликты, вырабатывает позиции и представления об общественном благе.
Первоначально публичную сферу формировали печатная пресса, общественные дебаты, политические выступления. Сегодня значительную часть этого пространства образуют социальные сети. И это принципиально изменило характер публичной коммуникации.
Высказывание становится публичным не потому, что автор так решил, а потому, что оно оказалось доступным, видимым и обсуждаемым. То есть публичность возникает как эффект — в результате общественного интереса к сообщению и возможности его распространения по имеющимся у публики коммуникационным каналам.
В случае с Бабарико это именно так. Пост был опубликован в Facebook с настройкой «доступно всем». Он оказался в открытом доступе, был прочитан, интерпретирован, вызвал реакцию — и закономерно стал частью публичной сферы, независимо от намерений его автора.
«Я писал для своих» — не аргумент
Представление о «посте для своих» опирается на идею контролируемой аудитории — замкнутого круга людей, которые «в контексте», «правильно поймут» и внутри которого высказывание якобы останется.
Но в цифровой среде это не работает. В ней любой пост:
- сохраняется (даже если автор его удаляет),
- копируется,
- распространяется за пределы исходного круга,
- включается в более широкий контекст обсуждения.
Именно поэтому мы регулярно наблюдаем один и тот же сценарий. Публичная фигура — политик, активист, эксперт, лидер мнений — публикует эмоциональный или резкий пост. Он быстро получает отклики, становится предметом обсуждения, попадает в медиа. После этого следует попытка дистанцироваться: «это вырвано из контекста», «это не позиция», «это было для своих».
Но к этому моменту высказывание уже стало частью публичной сферы, так как повлияло на аудиторию, изменило рамку обсуждения, стало элементом коллективного восприятия ситуации.
Отменить это задним числом невозможно.
И здесь возникает принципиальный момент.
Социальные сети сегодня — это не частное пространство, а полноценный инструмент влияния, через который формируется повестка и задаются рамки общественного разговора.
Это означает, что любое высказывание, сделанное в этой среде, неизбежно имеет последствия. И если человек пользуется этим инструментом, он не может одновременно утверждать, что его слова не подлежат публичной интерпретации. Попытка объявить пост «непубличным» уже после того, как он стал частью обсуждения, — это не защита, а отказ признать собственное влияние и ответственность за него.
В этом смысле социальные сети работают как ускоритель публичности: они превращают высказывание в событие быстрее, чем автор успевает осмыслить его последствия.
Медиа, которые «сшивают» разорванную реальность
Беларусский контекст требует важного уточнения.
Когда человек пишет изнутри страны, его осторожность не просто понятна — она рациональна. Репрессии в Беларуси устроены таким образом, что границы допустимого размыты: наказуемым может стать не только прямое политическое высказывание, но и критическая интерпретация социальной проблемы, «неправильная» связка фактов, любое попадание в «нежелательный» контекст. Наконец, просто внимание к тебе и твоей активности «компетентных органов» чревато рисками.
Я знаю множество случаев, когда люди просили не указывать имена, не распространять их истории, не выносить частные высказывания в публичное поле.
И за этим стоит не повышенная тревожность, а понимание того, как именно работают репрессивные механизмы: через расширительное толкование, через «виновность по ассоциации», через включение в уже маркированные как «экстремистские» информационные поля.
Отсюда возникает сложное противоречие.
С одной стороны, люди внутри Беларуси хотят говорить о реальности:
- о проблемах в школах и больницах,
- о работе сферы обслуживания,
- о бытовых конфликтах,
- о неравенстве, насилии, несправедливости.
Потому что молчание означало бы нормализацию происходящего.
С другой стороны, они не хотят, чтобы эти высказывания попадали в независимые медиа, которые внутри страны объявлены «экстремистскими». Потому что в этом случае частное высказывание может быть превращено в доказательство «участия» или «сотрудничества».
Так возникает ключевой парадокс беларусской публичной сферы: люди хотят говорить о реальности, но боятся, что реальность станет видимой.
Чтобы понять, почему это становится проблемой не только отдельного человека, важно учитывать положение независимых беларусских медиа.
Они работают в условиях, где — если использовать максимально сдержанные формулировки — ограничен доступ к информации, практически невозможна репортерская работа внутри страны, а официальные источники не выполняют функцию информирования общественности. За пределами этих формулировок остаются уголовные преследования, признание редакций «экстремистскими», давление на близких, работа в условиях постоянного риска и перегрузок…
В этих условиях их роль выходит далеко за рамки классической журналистики. Они выполняют критически важную задачу — сохраняют связность общественной реальности. Фактически «сшивают» ее. Соединяют:
- Беларусь «внутри» и диаспоры,
- персональные истории и системные процессы,
- индивидуальный опыт и общее знание о происходящем.
Именно поэтому посты в социальных сетях беларусов и беларусок «на материке» становятся для них одним из ключевых источников информации.
История про школу, поликлинику, магазин, гендерные практики или повседневный конфликт сама по себе является частной. Но когда такие истории собираются, сопоставляются и публикуются, становится видна структура: повторяемость, механизмы, последствия.
Именно так общество начинает понимать, что происходит на самом деле.
Почему запреты на использование опасны
Когда в ответ на просьбу медиа использовать информацию из открытого поста звучит «нет», возникает противоречие. С одной стороны, люди хотят говорить о проблемах, с другой — требуют ограничения возможностей сделать эти проблемы видимыми.
В результате:
- истории остаются частными, а значит, могут интерпретироваться как «нехарактерные»,
- не складываются в общую картину,
- не становятся предметом общественного обсуждения.
Это ослабляет общество и усиливает ситуацию, в которой каждый остается один на один со своей проблемой.
И поэтому попытки запретить медиа работать с такими высказываниями имеют последствия, выходящие далеко за рамки личного комфорта или безопасности.
Потому что в итоге это означает не защиту людей, а разрушение самой возможности общественного разговора — того пространства, в котором общество может увидеть себя и осознать, что с ним происходит.
Для меня этот вопрос не абстрактный. Много лет я работала в университете — в пространстве с четкой структурой профессиональной коммуникации: естественной дистанцией между преподавателями и студентами, веками вырабатываемыми правилами научной дискуссии, уважением к аргументам и статусу.
Это была предсказуемая и в определенном смысле защищенная среда.
Когда я вышла в публичное пространство — в медиа и интернет, — я столкнулась с другой логикой. Здесь нет гарантии корректного прочтения. Нет фильтра на агрессию. Нет автоматического признания экспертности. В ней любое высказывание может быть вырвано из контекста, подвергнуто резкой критике или интерпретировано неожиданным образом.
А если вы женщина, добавляется еще один слой: обсуждение внешности, возраста, обесценивание, постоянное давление соответствовать противоречивым ожиданиям…
Это сложно.
Но именно это и есть публичная сфера — пространство, где высказывание живет собственной жизнью и поэтому становится предметом общего обсуждения.
Почему этому нужно учиться
Понимание того, как работает публичная коммуникация, — это не абстрактная теория, а базовое практическое знание, необходимое сегодня далеко не только журналистам.
В цифровую эпоху практически любой человек, выходящий в социальные сети, становится участником публичной сферы — независимо от профессии, статуса или намерений.
Это означает, что знание о том:
- что такое публичное высказывание,
- как оно распространяется,
- как меняется его смысл в разных контекстах,
- какие у него могут быть последствия,
должно становиться частью общего образования.
То, чему традиционно учат на хорошем журфаке, на самом деле касается всех: политиков, экспертов, активистов, преподавателей, врачей, предпринимателей — каждого и каждой, кто говорит публично и таким образом влияет на других.
Потому что главное правило остается неизменным: публичность всегда связана с ответственностью — даже если человек не планировал становиться публичным актором.
В заключение
История с Бабарико — это не частный случай, а симптом.
В цифровую эпоху невозможно использовать социальные сети как инструмент влияния — и одновременно считать свои высказывания непубличными.
Можно говорить осторожно.
Можно — и нужно! — учитывать риски.
Можно — и нужно! — выбирать формулировки.
Но нельзя отменить сам факт публичности.
И чем раньше это станет очевидным, тем больше шансов сохранить пространство, в котором общество может видеть себя и говорить о том, что с ним происходит.
Поблагодарить за статью